Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

птица

(no subject)

Помните, писала про фильм "Звезда" и художника Ива Кляйна - какое-то время пыталась это осмыслить, написала еще

«Звезда» режиссера Анны Меликян («Марс», «Русалка») – такой предприимчиво мейнстримовый фильм о вечности и смерти; девушка работает на любой работе, чтобы усовершенствовать собственное тело (судя по непоставленным галочкам – предстоит еще многое) и оставить что-то после себя; ей встречается мальчик, мачеха которого обнаруживает у себя генетическое заболевание, от которого умирают спустя два месяца – их пути сходятся, сходятся, сталкиваются. Превращение одной в другую очевидно, пока одна возносится (делает уши, примеряет чужую шубу, играет роль в фильме), вторая наоборот – из особняка за высокими воротами, заселенного скульптурами Даши Намдакова, переселяется в обшарпанную квартиру – ну и так далее. В конце концов, точкой их единения становится акт искусства – об этом и пойдет разговор. Чтобы как-то заработать, они устраивают домашний перформанс, обмазывают свои голые тела краской и делают слепки на огромных листах бумаги. Это и определяет смысл фильма: после себя можно оставить буквальный след. Главная героиня переизобретает собственную физиологию – исправляет грудь, нос, кажется, ноги: доведенное до идеального тело, отпечатанное синими пятнами на листах, теперь способно выжить; именно тело определяет ее суть и перестает быть конечным.

Здесь интересен даже не способ самофиксации, а перформанс в контексте истории искусства – в середине двадцатого века французский художник Ив Кляйн создал «антропометрии» (в антропологии антропометрия – метод для измерения и сравнения размеров человеческих тел). Кляйн при помощи тел создавал картины – отпечатывал их на полотне. Первые появились в 1958 году: покрытая синей краской женщина оставляла отпечатки тела на расстеленной на полу бумаге. В 1960 году был зафиксирован перформанс «Антропометрии синего цвета», в котором художник только дистанционно управляет процессом, а полностью обнаженные женщины обмазываются краской, трутся об пол и прижимаются к установленной вертикально бумаге – все это под музыку, исполняемую на одной ноте. Женщины здесь – как следует из художественных традиций – главные героини, прекрасные, обнаженные, полностью воплощенные именно в теле. В совокупности было сделано множество таких отпечатков – своего рода измерение, подбитая черта под ними. Это невесомые фактически «души» – а как иначе, если все, что осталось от них это именно некая универсальная сущность, чистый красивый дух, имеющий форму человеческого тела. Синий здесь – попытка найти идеальный, «абсолютный» цвет, вдохновленный цветом неба с картин Джотто; художник много лет писал монохромные картины, в этой идеальности также попытка категоризировать и свести к одному.

Антропометрические аллегории «Звезды» разводят женщин на две стороны: пока одна проходит все стадии – отрицания, гнева, принятия, а потом в обратном порядке, и заканчивает там же, где начала, вторая – делает тоже самое, но – именно ее тени останутся в вечности. Для этого нужно предъявить справку о смерти: только так можно запечатлеть себя, смерть – обязательное условие для попадания в историю. В этом свете все, что показано в фильме – стремление зафиксироваться – теряет какой бы там ни было смысл: идеальное (пускай даже уши – грудь – губы – ноги) становится повторяемым: человек видит свет даже потухших звезд, но, в общем, в этом миллиардном многообразии никому нет дела до их жизни.

птица

(no subject)

Читаю автобиографию Грабаря – дошла до момента, где он рассказывает как приступил к управлению Третьяковской галереей: на развороте фотографии зала «до» и «после» его реформы – какая-то невероятная скученность картин, сложно представить, что в этих многослойностях можно было что-то разглядеть.

Collapse )
птица

(no subject)

К нам везут скульптуры Даши Намдакова – оказалось, что он знаменитый художник, а я ничего не знала: потратила много времени, чтобы составить какое-то более-менее внятное представление – составьте и вы тоже, что ли (формат украла у афиши, очень удобно – путеводитель по творчеству, алфавитный порядок).

Collapse )

Даши Намдаков, Царица, 2001
птица

(no subject)

Я делала работу для университета по курсу реставрации картин (звучит лучше), думаю вам тоже будет интересно – хотя, конечно, тут просто компиляция чужих статей, но во-первых небольшая, во-вторых все равно интересно, с картинками. Про «Данаю» Рембранта, которую облили серной кислотой.

Collapse )
птица

(no subject)

И про фильм «Эгон Шиле – Эксцесс и Наказание» (Egon Schiele – Exzesse und Bestrafung, Херберт Весели, 1980)

Фильм как все прочие не слишком вдумчивые рассказы, ходит вокруг нескольких фактов о жизни художника и их мусолит. В основе сюжета короткая биография, точнее – попытка посадить Шиле в тюрьму за совращение тринадцатилетней девочки (и откровенные рисунки) и быстрая смерть. В фокусе камеры начало двадцатого века, дамы в шляпах с перьями, высокий художник, некоторые критики по-прежнему не признают новое искусство искусством, война и постоянные эпидемии. Здесь нет никакой четкой логики и структуры: фильм начинается с титра о факте ареста, потом следует сцена в доме, куда к художнику и его женщине врывается девочка и просит приютить, дальше идет несколько размазанных ракурсов и планов, несколько крупно показанных женских тел, повторяющих знаменитые позы с его картин, потом арест, предыстория которого – флэшбэками, нелепая ревность мимоходом (Джейн Биркин обычная, но когда внезапно напоминает свою дочь Шарлоту Генсбур – сильно шокирует) и быстрая смерть. Все это сопровождает размазанная на два часа болтовня, повторяющая дневники, задумчивый и слишком отвлеченный взгляд Шиле (актер сильно похож внешне, но не характерный). Сделанный каннским лауреатом немцем Хербертом Весели, фильм не столько про художника, не столько даже про конкретного художника (только постоянно повторяемое «Эгон! Эгон!»), сколько о очевидно зарифмованном сгорании бумажного рисунка и человеческой жизни, с одинаковой легкостью и без видимых причин. Камера подолгу стоит, пока герои удаляются, красивые пейзажи иллюстрируют слова и отношение художника к осени – желто-коричневое на его картинах запоминается навсегда, женщины появляются и исчезают, слышно Мендельсона и как к станции подходит паровоз – не фильм, а ожившие картины, но словно чьи-то чужие, мало имеющие к Шиле хоть какое-то отношение. Смотреть не обязательно.

Collapse )

«Бальтюс в зазеркалье» (Balthus de l'autre côté du miroir) (Дэмиэн Петтигрю, 1996)

Снятый в 1996 году документальный фильм про художника Бальтюса зацепил последние годы его жизни — пять лет до того, как он умрёт в возрасте 93 лет. Это семьдесят две минуты расслабляющей медитации, сделанные в типичной манере документалистики: пока камера блуждает по картинам, закадровый голос о них рассказывает, друзья воспроизводят основные этапы жизни, дети восстанавливают психологические черты, сам Бальтюс неумеренно курит и плохо ходит, рассказывает, что всё хуже видит, и просто вспоминает что-то смешное. Логика фильма выстраивается от детства к настоящему моменту (для 96 года), но порядок повествования не имеет никакого значения – как и картины Бальтюса, кадры то еле движутся, то замирают совсем. Бальтюс мало известен в России (судя по количеству книг о нём, упоминаний и тому, что фильм перевели только в этом году и то совершенно кустарным способом знакомые мне любители), при этом он единственный художник, при жизни попавший в постоянную экспозицию Лувра. Его много хвалил Пикассо, его признавали сюрреалисты, его сравнивают с великими живописцами типа Мазаччо и Пуссена, но часто его картины воспринимаются скандально и в духе Набоковской Лолиты – зафиксировать мгновение четырнадцатилетних девочек всегда было важным для художника, и можно только восхищаться, с какой невероятной проницательностью он это делал. Сам Бальтюс на обвинения отвечает, что он религиозный художник, и действительно, увидеть на картинах ангелов очень легко.

Фильм построен как еще только рисуемая картина, слои постоянно замазываются, пейзажи за окном переходят в пейзажи его картин, бывшая жена повторяет позу с полотна, на котором она изображена еще совсем юной, поток кадров повторяет блуждающий взгляд: мастерская художника, с таким любопытством разглядываемая, невероятные шкафы книг, максимально приближенные угловатости портретов. Первое, что нарисовал Бальтюс – иллюстрации к книге Рильке о котах, (он вообще отождествлял себя с этими животными – скажет кто-то из его друзей), коты потом, самые разнообразные, будут спутниками многих его героев. С Рильке встречалась его мать, сам он был знаком с Арто, Миро, Кокто (рассказ о них тоже есть в фильме), Камю попал в автокатастрофу, когда ехал к Бальтюсу в гости – маленький мир этой планеты сжимается до размеров комнаты, в которой сидит мужчина и курит. Конечно, это не исчерпывающий рассказ о работе художника, хотя несколько слов о смешивании красок или о стремлении передавать свет там всё-таки есть, это и не восстановление жизни знаменитого человека, нет, скорее, это попытка кинематографическими средствами проникнуть в художника, который хотел замедлить мгновение и в итоге замедлился сам. Достаточно взглянуть, как он передвигается, опираясь на трость, на женщину или сразу двух мужчин, как сидит, почти не двигаясь; во всем его существе есть суть его картин – люди на них (и пейзажи) с таким усилием остановлены, но если долго-долго на них смотреть, они все-таки сдвинутся.

Collapse )

Еще раз спасибо alex_kin и остальным за перевод.

(no subject)

Еще про биеннале

Collapse )

«Уличная грязь» - это социально-художественный проект, осуществленный екатеринбургскими уличными художниками (Слава Птрк и Владимир Абих) в виде серии портретов бездомных, которые делали вместе с ними сами улицы. Красноярск – уже третий город (до этого Екатеринбург и Пермь), где они последовательно нашли объекты для картин, сфотографировали, нарисовали, показали свои работы. В целом процесс их создания выглядит так: на белый холст с помощью скотча художники переносят фотографии, потом листы вывешиваются в городском пространстве, где на них попадает уличная грязь – брызги от проезжающих мимо машин, следы от ног прохожих, затем остается только протереть тряпочкой. Бездомные, конечно, портят городской ландшафт, отвергаются проходящими мимо, но художники считают (и трудно с ними не согласиться), что это просто люди, чьи истории нужно рассказывать, а лица показывать. И здесь форма настолько соответствует содержанию (бомж – «грязь» среди людей, грязь подходящий материал), получившийся художественный образ настолько соответствует экспозиционному пространству (еще чуть-чуть, и облупившаяся краска с перилл останется в руке), что невольно восхищаешься выстроенной последовательностью.

Такая форма работы непривычна для уличного искусства – непосредственно художники проникают вглубь проблемы, все остальное время они опосредованы ногами прохожих, то есть картины проходят несколько этапов «проявления». Сама идея щекочет мозг, и важным обстоятельством является процесс создания: лица вымарываются, вытаптываются и выпачкиваются безымянными посторонними. Это нависает над всем остальным – так же, как в жизни бездомных, казалось бы, отверженных, каждый прохожий принимает пассивное участие. Сейчас в пространстве Каменка среди прочих висят четыре портрета красноярских бездомных, а пятый «рисовался» ногами всех пришедших на открытие, прямо на входе в выставочный зал. Художники хотят, чтобы итогом проекта стал аукцион, на котором картины продадут, а деньги потом пойду на помощь бездомным – после этих слов на открытии мальчик разнес на подносе шампанское и все дружно выпили благородный напиток за идею, глядя на грязные лица.

Интересно, что если забыть обо всей этой истории и смотреть на картины так, будто капли наложены не хаотично ногами, кажется, что это великие люди — кто-то похож на Маркса, кто-то отдаленно напоминает Достоевского. Главная задача выставки – подчеркнуть этих людей, сделать их особенными, при этом они растворяются в толпе, и остаются лишь лица, будто очищенные от грязи. Вместе с портретами выставляются фотографии, по которым они были сделаны. Рядом висят записанные истории бездомных о своей жизни, очень важные для погружения в контекст проблемы.



Уличная грязь

(фото Алины Ковригиной)

(no subject)

В экспозиционном пространстве десятой Красноярской музейной биеннале «Любовь пространства» можно выделить несколько основных идейных направлений. Первые два:

Любовь пространства как схема

«Эбаут май лов, или Ничего нового» (Аня Желудь, Москва) выглядит так: по пространству Белого зала размещены предметы жилищного быта, точнее, только их каркасы: окно, кухонный шкаф с приоткрытой дверцей, плита, утюг, выделяющиеся красным туфли – все это и есть, и всего этого нет одновременно. Художница, которая сама все это сварила из металла, говорит, что каждый подчинен пространству и для «нормальности» человеку необходимы вещи (это важный толчок для восприятия инсталляции, потому что этажом выше Виктор Сачивко на нескольких листах и в десятках картин доказывает, что даже маленькое пространство комнаты есть путь к любви пространства). Сначала суженный до скульптурной абстракции мир квартиры слишком узнаваем – пустые металлические предметы легко заменяются в воображении на настоящие, а туфли хочется примерить. Конечно, это лишь сухие русла рек, которые следует заполнить, пустоты, структурирующие жизнь, и в которые каждый – неизбежно зависимый – встраивается. Интересно посмотреть предыдущие работы Ани Желудь: они тоже о прозрачности, о разных поколениях квартир, и прочие чертежи пространства. Теперь художница хочет попробовать какие-то новые техники, но из-за того, что ее узнают и ценят именно за сваренные металлические конструкции, выставки и биеннале просят воспроизведения уже знакомого.

--

Collapse )