Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

птица

(no subject)

у нас тут -40. даже если не выходить из дома, бодрит – угловая квартира, от стены замерзает тело, из шкафа дует, возле окна можно охлаждать напитки; варили глинтвейн, даже варили пиво; следили как отменяют рейсы, сходят автобусы с маршрутов, как люди не хотят на работу, как дети не идут в школу, как улицы пустеют; как все равно гуляют дети; как Люба пришла и выдохнула «жарко», потому что тепло оделась – завалила вещами всю комнату; ноги мерзнут в шерстяных носках, кот пытается укрыться пледом; в доме напротив люди перестали выходить курить на балконы; лимон сбрасывает листья – думаю, от холода; впрочем, все ведут себя как обычно и в музей даже приходит больше
птица

2017

Итоги года в цифрах и комментариях:

Сериалы: 914 серий за год (идем на рекорд; Кирилл, советы принимаются)
Фильмы: 227 (больше, чем в прошлом году, что уже победа; еще не достаточно)
Книги: 17 книг (идем на антирекорд; достижение года – читать стихи вслух самой себе; «Благоволительницы» хороши, Зебальд – нет)
1 татуировка (первая)
2 берега Байкала освоены – теперь и восточный, адски холодно и адски красиво
Видела нерп, они меня нет
3 картины купила в коллекцию: фотография одной («Бабы с тряпками», занимает пол стены), фотография другой (тот же автор), фотография третьей (Виктор Сачивко, божественного дара художник, над столом)
Кажется, становлюсь алкоголиком (мама, не читай)
18 написанных – кровь из глаз – страниц из «романа» против сотен (по ощущениям – тысяч) написанных для работы
Продолжаю вести соцсети и сайт музея (конечно, лучшего в мире)
Перестала быть журналистом – хотя в начале года писала и были надежды; сейчас иногда пишу почти бесплатно (как десять лет назад)
Путешествовала с мамой и было не странно
Снова Екатеринбург («ежи-баба» в оперном, трамваи), Пермь (музей, Вишнева, Курентзис гений, шаурма) и впервые Нижний Тагил (заводы, пиво, вот это все)
Перманентно: котик, все цветы как-то выжили; влюблялась примерно 730 раз (делим на двоих)
и так далее
птица

(no subject)

сегодня в Красноярске «ветхозаветный потоп» – кроме того, что за ночь выпала почти месячная норма осадков, везде потоп, топит улицы – по ним вплавь, на матрасах, на досках, каяках и прочем передвигаются даже не самые отчаянные, а просто скучающие, машины виднеются крышами, каменные и земляные сели сходят с гор – гор здесь в изобилии, перекрытые улицы, обрушившиеся куски мостов, затопленные стоянки, подвалы, нижние этажи, перекрытые подземные переходы, отключенное электричество – везение, что в другом районе; тем временем из окна видно только кусок двора с обычными, даже классическими, лужами, а с другой стороны – длинную дорогу, часть которой, судя по новостям, все-таки затоплена, но эта видимая часть – совсем обычная, серая, мокрая земля по бокам и целая туча машин, словно только что вырвавшихся (на самом деле нет), в ленте – снимок из инстаграма, корреспондент НТВ вышла на дорогу и оказалась по пояс в воде, ей теперь нужны новые джинсы, ботинки, трусы (цитата), все развлекаются; из окна только серое небо и – малая вероятность, что все описываемое – правда. Впрочем, сегодня только воскресенье: завтра из домов люди выйдут на работу, всю неделю – по прогнозу – дождь, ветхозаветный
птица

(no subject)

Плюс двадцать, а это значит, что на улице ходят люди в шортах и рядом – люди в зимних пуховиках, днем жарко в любом случае, вечером в любом случае холодно, завтра ночью будет минус два, люди ходят толпами, на острове, предназначенном только для пешеходов еще чуть-чуть и образуются пробки, даже солнечные очки не спасают от света, при этом зеленая трава еще даже не собирается показаться, по сугробам можно определить самые темные места – там снег будет лежать еще месяц, на даче есть такое пятно, там всегда самые низкие цветы, а вчера видела белку, она толстая, еще серая, но уже в небольших проплешинах, подбежала к руке, понюхала протянутую булку и убежала, видимо, не голодная, хотя как можно быть не голодной – весна ведь.

Collapse )
птица

(no subject)

Натуралист и натуралистка (про 1 часть "Нимфоманки")

Пока дождь отбивает ритм по шиферу, камера хватает руками снег, а мужчина (Скарсгард) покупает молоко и кладет в авоську, на асфальте, в переулке между кирпичными домами, лежит избитая женщина (Шарлота Генсбур) и на вопросы – скорую? полицию? – отвечает «нет», и просит чаю с молоком. Вместе с чаем и молоком мужчина дает полосатую пижаму и рассказывает занимательную историю про висящую на стене приманку для рыб «нимфу». Женщина оказывается нимфоманкой, считает себя очень плохим человеком, но готова рассказать свою историю, если ей не будут сочувствовать.

Hans Bellmer, Intertwined People, 1936.

Collapse )

(no subject)

Еще про биеннале

Collapse )

«Уличная грязь» - это социально-художественный проект, осуществленный екатеринбургскими уличными художниками (Слава Птрк и Владимир Абих) в виде серии портретов бездомных, которые делали вместе с ними сами улицы. Красноярск – уже третий город (до этого Екатеринбург и Пермь), где они последовательно нашли объекты для картин, сфотографировали, нарисовали, показали свои работы. В целом процесс их создания выглядит так: на белый холст с помощью скотча художники переносят фотографии, потом листы вывешиваются в городском пространстве, где на них попадает уличная грязь – брызги от проезжающих мимо машин, следы от ног прохожих, затем остается только протереть тряпочкой. Бездомные, конечно, портят городской ландшафт, отвергаются проходящими мимо, но художники считают (и трудно с ними не согласиться), что это просто люди, чьи истории нужно рассказывать, а лица показывать. И здесь форма настолько соответствует содержанию (бомж – «грязь» среди людей, грязь подходящий материал), получившийся художественный образ настолько соответствует экспозиционному пространству (еще чуть-чуть, и облупившаяся краска с перилл останется в руке), что невольно восхищаешься выстроенной последовательностью.

Такая форма работы непривычна для уличного искусства – непосредственно художники проникают вглубь проблемы, все остальное время они опосредованы ногами прохожих, то есть картины проходят несколько этапов «проявления». Сама идея щекочет мозг, и важным обстоятельством является процесс создания: лица вымарываются, вытаптываются и выпачкиваются безымянными посторонними. Это нависает над всем остальным – так же, как в жизни бездомных, казалось бы, отверженных, каждый прохожий принимает пассивное участие. Сейчас в пространстве Каменка среди прочих висят четыре портрета красноярских бездомных, а пятый «рисовался» ногами всех пришедших на открытие, прямо на входе в выставочный зал. Художники хотят, чтобы итогом проекта стал аукцион, на котором картины продадут, а деньги потом пойду на помощь бездомным – после этих слов на открытии мальчик разнес на подносе шампанское и все дружно выпили благородный напиток за идею, глядя на грязные лица.

Интересно, что если забыть обо всей этой истории и смотреть на картины так, будто капли наложены не хаотично ногами, кажется, что это великие люди — кто-то похож на Маркса, кто-то отдаленно напоминает Достоевского. Главная задача выставки – подчеркнуть этих людей, сделать их особенными, при этом они растворяются в толпе, и остаются лишь лица, будто очищенные от грязи. Вместе с портретами выставляются фотографии, по которым они были сделаны. Рядом висят записанные истории бездомных о своей жизни, очень важные для погружения в контекст проблемы.



Уличная грязь

(фото Алины Ковригиной)

(no subject)

Написала про прошедшую в субботу музейную ночь.

Метафора всей этой сумбурной, населенной и вязкой почти ночи почти про театр, больше похожей на почти про цирк, была заключена в первом выступлении на площадке contemporary dance. Культура вообще – наша глобальная память, позволяющая не придумывать заново правила театра. Двусторонняя система (когда с одной стороны кто-то говорит, а с другой кто-то сидит и смотрит) – это не от тоталитарного стремления обезножить зрителя, а от того, что иначе не будет видно актера. ТЮЗ удачно преодолел это в «Подростке с правого берега», усадив зрителя на сцену и закрутив его по миниатюрам из жизни, но, тем не менее, – усадив. Музейная ночь, нарушив основную структуру театра, разрушила границы между актером и зрителем.

По большому счету, достаточно было остановиться и всмотреться, чтобы понять — зритель тоже стал актером: во время того, как танцевали в залах, где обитает ЕлиКука, почти все зрители взбирались на сеновал фотографироваться. Даже разложенные на вершине яблоки для выступления никого не смущали, люди брали их в руки и становились участниками этого огромного ночного танца. Viewpoint, отличающиеся от других людей внешне только тем, что ходили босиком, сначала не привлекли вообще ничьего внимания. Издалека можно было увидеть, как под музыку началось действо, как они метались справа налево, слева направо, снимая красный свитер и надевая его, пока, наконец, оставшаяся в красном девушка не начала танцевать – тогда прохожие (еще не зрители) стали оглядываться, озираться, отходить, освобождая дорогу, постепенно выстроились стены (уже из зрителей), и закончилось все так же внезапно, как началось. То же самое можно было наблюдать залом выше: полиэкран, люди расселись по рядам, ожидая появления на сцене оперы «Бойе», артисты оказались справа, плохая акустика не давала слышать издалека, а конструкция зала – подойти достаточно близко. Редко вступающие звуковые и ударные на противоположной оконечности; стоящие этажом ниже, но просматривающиеся скрипачи; снующие туда-сюда репортеры; как по команде вытягивающиеся на звук сидящие люди. Действие целиком не видно никому, и получается, что «Бойе» как мозаика частностей внутри впечатлений каждого, которую никто никогда не соберет.

Почти театр – это вавилонское столпотворение, и на самом деле интереснейший опыт театрального действия, как будто организованного самой толпой. Задержка по времени большинства интерактивных вещей, встреча в коридоре прохожих, смутно напоминающих актеров, и попытка угадать, действие это или случайность, иногда (жаль не везде) отсутствие каких бы там ни было театральных костюмов и одинаковое, почти организованное поведение пришедших (очередь за кофе, очередь, чтобы надеть на голову большого червя, очередь, чтобы сфотографироваться со скелетом) – громадный перформанс. За пришедшими следят тысячи людей со светящимися глазами – это и «Колизей» Виктора Сачивко (междуэтажье Светелки), где со всех сторон нарисованы одинаковые лица, и смотрящие друг на друга случайные зрители. Ощущение зала теряется, остается только сцена.

Колизей
птица

Моя жизненная траектория

И вот наконец слово. Черта под сводом умножений и делений жизни - несокрушимое, весомое - окончание пути, по которому идешь. Камушек в ботинке. Шапка-ушанка в зимний день. Прохладная рука на лбу в пустыне. Единственная правда и самая главная ложь - слово. Все воспоминания тщетны, когда записаны на бумаге, и ничего из прошлого и ничего из настоящего, вырванное из контекста, как один мазок кистью на листе с пейзажем, не говорит о жизни, не говорит о дальнейшей судьбе. Важно то, что не запоминаешь, случайные люди гораздо больше оказывают влияния на ход истории, чем те, которые рядом, и поворотные точки существования размыты до тех пор, пока человек не умер, потому что в любую секунду красным фонарем засветится уже следующий отрезок пути. В шестнадцать мечтаешь о судейском молотке, хочешь учиться на юриста, через два месяца поступаешь на социологию и через год даже не вспоминаешь о криминалистике. В 6 лет писал о театре в желтый блокнот, через двенадцать лет пишешь о театре в красный блог – и, казалось бы, как очевидно было в детстве это стремление печататься в любой газете. Стремишься стать успешным и знаменитым - в любой области, через год забиваешься в угол и разучиваешься говорить. Еще через год - учишься говорить заново, учишься писать заново через десять лет после того как поступил в школу и научился впервые. Сегодня признаешься в любви одному, завтра просыпаешься с мыслью, что не любишь никого. Друзей, с которыми сочинял стихи в шестом классе и клялся кровью, встречаешь на улице и не узнаешь. Описываешь на листочке прошлый день и забываешь самое главное. Описываешь день завтрашний и из списка в 15 пунктов выполняешь только 1. Если бы был выбор, этим пунктом стало бы мое собственное признание себя талантливой, отбрасывание в сторону всех страхов и слушание самых лучших людей. Страх, пожалуй, зародился еще в детстве и жил, отражаясь в глазах сестры, смотрел исподлобья учительницей по литературе в школе, не проходил даже тогда, когда я, казалось бы, окрыленная мечтой стать хормейстером, ломала руки перед экзаменами. Все так, как говорил Фрейд, из детства, вместе с осознанием того, что это детство всегда было и всегда будет, и это - только со мной. Все остальные рядом - мама, бабушка, дедушка, сестра и Люба - взрослые. Кафка в одном из писем описывает случай, когда Достоевский дописал свой роман "Бедные люди", и к нему ночью в дом врываются Некрасов и Григорьев, целуют его, хвалят, называют надеждой России, и после Достоевский, глядя в их уходящие спины, произносит: "Что за великолепные люди! Как добры, как благородны! И как низок я сам. Если б они могли заглянуть ко мне в душу… А ведь скажи я им – не поверят". Высшее желание, по-моему, может быть только одним: чтобы эти "взрослые" люди мною восхищались. Все едины в своей разности, и ясно, что без всяких поступлений во ВГИК в этом году, без желанных пятерок на экзаменах (совсем пустое), без многочисленных достижений или некоторых совершенно блеклых дней, это восхищение живет где-то в глубине их души, в глубине моей души. Лишь бы только оно хоть иногда прорывалось.